Четыре темы, которые в Узбекистане лучше не трогать — и почему

Формально цензуры в Узбекистане нет уже больше 20 лет. Фактически — она никуда не исчезла, а просто изменила форму.

Хотя Конституция Узбекистана с самого начала запрещала цензуру, на деле как институт она работала вплоть до 2002 года. Цензурировались даже правительственные ресурсы: за первые два года нулевых только с «Правды Востока» сняли 15 материалов. Цензоры официально назывались «сотрудниками Главной инспекции по охране государственной тайны» и без их штампа не была напечатан ни один материал.  

А в мае 2002 под давлением международного сообщества предварительную цензуру отменили. Теперь контролировать печать стали специальные отделы мониторинга: их сотрудники доводили содержание статей до сведения президентского аппарата. 

«Редакторам грозили, что если что — ответят лично», — писали тогда на Asia Terra. Комитет по защите журналистов тоже бил тревогу: писали, что отменив цензуру, власти предупредили редакторов СМИ об их ответственности за «нежелательные последствия», которые могут возникнуть после появления в печати или в эфире «недозволенной» информации. 

Тогда, в нулевых, журналисты сообщали о повальной самоцензуре в СМИ, которая фактически свела на нет все ожидаемые результаты от официальной отмены ограничений. Однако несмотря на два прошедшие два десятилетия, смену власти, эру соцсетей и фотографий президента с блогерами, цензура и самоцензура в Узбекистане живы и в 2026 году. 

Всё просто: цензура и сейчас держится на нескольких столпах

Самоцензура — авторы сами отказываются от создания или публикации материалов, опасаясь негативных последствий.

«Рекомендации» и негласные запреты, когда запрет есть, но он не зафиксирован в правовых актах, в отличие от официальной, такая цензура находится в серой зоне, у нее нет конкретного проверяющего органа, поэтому ее трудно доказать.

Исчезновение контента — статьи, видео, выставки могут удаляться или отменяться без объяснения причин.

Экономическая зависимость — финансовая устойчивость редакции зависит от рекламодателей и отсутствия проблем с контролирующими органами и властью.

Критика президента и его семьи

Критика президента в Узбекистане формально не запрещена. Но любое критическое высказывание, которое может быть интерпретировано как «оскорбление», подпадает под уголовную статью 158 УК — и это касается не только СМИ, но и обычных пользователей интернета.

Статья за публичное оскорбление президента в прессе существовала и раньше, а в 2021 году — прямо перед выборами — в нее внесли поправки за такое же оскорбление в интернете. Это касается:

– постов
– видео
– сторис
– комментариев на YouTube, Instagram, Facebook и в других соцсетях
– контента в мессенджерах 

По части 3 статьи 158 УК «Посягательства на Президента Республики Узбекистан» предполагает как минимум исправительные работы до 3 лет. Максимум — лишение свободы до 5 лет.

По статьям регулярно выносятся приговоры. Например, в 2024 году 27-летний наманганец получил 5 лет колонии за комментарии в Facebook, где негативно высказывался о его посещении Парада Победы в Москве и рассуждал о вероятности пожизненного правлении политика.

В чём главные вопросы к этой статье — и как она влияет на самоцензуру?

Размытость формулировки. Граница между критикой и «оскорблением» не определена и на практике устанавливается уже после публикации.

Расширительное толкование «публичности». В отдельных случаях обвинения касаются не только открытых постов, но и материалов, отправленных в мессенджерах или хранившихся на устройстве. Так произошло в последнем кейсе 2026 года, где узбекистанца обвиняли в том, что он отправил видео и фото друзьям в мессенджере и хранил на устройстве оскорбительные материалы ELTUZ и «Озодлика».

Зависимая экспертиза. Политико-лингвистические экспертизы проводятся государственными структурами, что ставит под сомнение их независимость и усиливает обвинительную сторону.

Несоответствие статьи международному праву. Human Rights Watch считает, что эта часть статьи должна быть отменена — она нарушает право на свободу выражения мнений. «Того факта, что некоторые формы самовыражения считаются оскорбительными, недостаточно для обоснования уголовного преследования, а тем более лишения свободы. Преследование за «оскорбление» президента или других должностных лиц превращает систему уголовного правосудия в инструмент правительства для мести любому, кто его обижает», — писали правозащитники.

В итоге публичное обсуждение решений президента либо отсутствует, либо ограничивается нейтральными или одобрительными формулировками и публикацией новостей от пресс-службы президента в СМИ. Критика в СМИ вытесняется в разговоры на кухне.

Каракалпакстан

События в Каракалпакстане летом 2022 года — крупнейшие протесты в истории независимого Узбекистана. Они начались из-за поправок в Конституцию, которые должны были лишить республику статуса автономной, сопровождались интернет-шатдаунами и режимом ЧП и закончились десятками погибших, сотнями задержанных и последующими судами над участниками.

Каракалпакстан стал событием, которое всколыхнуло сразу несколько острых вопросов: от политического статуса автономии до реакции государства на протест и границ допустимого. Любой разговор об этих событиях неизбежно затрагивает ответственность власти и причины кризиса — а это уже зона высокого риска.

Формально тема не запрещена. Но на практике она почти исчезла из публичного пространства из-за сочетания нескольких механизмов.

Редакционная осторожность
Крупные СМИ ограничиваются пересказом официальных сообщений и судебных решений, а аналитика и альтернативные оценки почти не публикуются. Даже если контент публикуется, его могут позже снять, например, как 2023 году, когда на годовщину событий материал «Газеты» был удален через час после публикации.

Эффект «исчезающей темы»
Не только в обычное время, но и на годовщины протестов в медиа не появляется ни разборов, ни репортажей о последствиях — о жизни семей погибших, условиях содержания осужденных, причинах конфликта, проведенном парламентском расследовании и его результатах, анализе нарушений прав человека.

Так тема Каракалпакастана не обсуждается, не анализируется и постепенно вытесняется из информационного поля. Спустя несколько лет после событий создается эффект, будто их общественное значение было значительно меньше, чем в реальности.

Юридический фон
Статьи о «призывах к массовым беспорядкам» и роли интернета в их организации делают любые попытки обсуждения потенциально рискованными — особенно для журналистов и блогеров. Осужденные по итогам протестов Даулетмурат Тажимуратов и Лолагул Каллыханова сами являлись журналистами.

Квир-тематика

В законах Узбекистана нет прямого запрета на публикации о ЛГБТИК+. В теории журналист:ки могут писать статьи, делать исследования или выпускать интервью. На практике же эта тема почти отсутствует в крупных медиа — и появляется в основном в независимых изданиях.

Почему тема такая чувствительная

Главный фактор — статья 120 Уголовного кодекса, которая криминализирует добровольные сексуальные отношения между мужчинами. 

Дополнительные риски создают размытые нормы о «морали» и другие. Например, закон о СМИ запрещает использовать медиа для действий, которые могут повлечь уголовную ответственность. Закон об информатизации требует от владельцев сайтов, пабликов и онлайн-ресурсов проверять достоверность информации и удалять запрещённый контент. Тот же закон о защите детей от информации, наносящей вред их здоровью, создает дополнительный риск для материалов, которые доступны несовершеннолетним и были созданы как образовательные. 

«Статья не запрещает публикации, но делает тематику ЛГБТИК+ политически и юридически чувствительной. Статья направлена на поведение и сами публикации на тему ЛГБТИК+ могут быть восприняты как защита того, что запрещено»

 — говорит эксперт по правам ЛГБТИК+ в Центральной Азии, работающий под псевдонимом Оливер.

В результате даже правозащитный текст могут атаковать как пропаганду, продвижение чуждых ценностей. С этим мало кто хочет связываться, особенно тогда, когда в редакции есть партнеры и рекламные контракты. 

Риску подвергаются и герои публикаций. Давшие интервью геи, бисексуальные мужчины или трансгендерные девушки становятся уязвимыми — даже если нет имен, по множеству деталей можно узнать, о ком речь: город, работа, семья, фото, история, обстоятельства дела. Оливер подчеркивает — в контексте Узбекистана самыми рискованными являются форматы личных историй.

Мирные собрания

Право на мирные собрания закреплено в Конституции Узбекистана и в международных договорах. Формально никто этого не запрещает, но на практике реализовать это практически право невозможно.

В стране до сих пор нет отдельного закона, который регулирует проведение мирных собраний.
Он находится в разработке с 2019 года. Без этого закона у нас:

нет четкой процедуры подачи уведомлений
нет определенных мест для проведения акций
нет понятных правил для организаторов

В результате публичные собрания просто оказываются вне правового поля.

Широкий набор статей за освещение собраний

Собираясь писать о мирном собрании, освещать подготовку к нему или критиковать систему, в которой этот митинг невозможен, стоит быть готовым к тому, что эти действия могут счесть попадающими под несколько статей. Это и призыв к неисполнению законодательства ( 201−1 КоАП), и создание условий для проведения несанкционированных собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций (статья 202 КоАП).

Это может нарушить и другие Закона об информатизации, который запрещает использовать ресурсы для призыва к массовым беспорядкам, насилию над гражданами, а также участию в собраниях, митингах, уличных шествиях и демонстрациях, проводимых с нарушением установленного порядка и распространения ложной информации, содержащей угрозу общественному порядку или безопасности.

Олигархический бизнес

В последние годы в Узбекистане реализуются крупные инвестиционные и строительные проекты — особенно в Ташкенте и вокруг него. Формально это истории про развитие, инвестиции и модернизацию. Но за стройками новых ЖК часто скрываются сложные корпоративные структуры и связи с политической элитой.

Почему тема чувствительная
Потому что крупный бизнес часто пересекается с государством — через доступ к земле и ресурсам, административные решения, неформальные связи. Публичный разбор таких связей почти неизбежно превращается в разговор о политическом влиянии и коррупции, а это делает тему рискованной даже без прямых запретов.

Внешние расследования вместо внутренних
Громкие расследования о предполагаемых связях бизнеса и власти публикуются международными консорциумами и зарубежными медиа.

Например, одно из самых больших расследований за последние годы выпустили журналисты OCCRP совместно с Kloop, «Радио Свобода» и «Властью». Авторы утверждали, что под видом «иностранных инвесторов» и через непрозрачные корпоративные структуры семья Абдукадыр вложила миллионы в ряд крупных строительных проектов Узбекистана при посредничестве близких к власти людей.

При этом о «бизнес-империи, выстроенной на политическом патронаже и взятках и охватывающей всю Центральную Азию», внутри страны не писали.

«Рекомендации» по освещению
Журналист:ки и блогер:ки получают неформальные сигналы о том, какие аспекты бизнес-проектов лучше не затрагивать.

Инвестиционный проект Sea Breeze Uzbekistan стал примером того, о чем лучше писать только в положительном ключе. После первых сообщений о проекте олигархов Агаларовых летом 2025 года возникло масштабное недовольство в соцсетях и СМИ: десятки тысяч жителей требовали экологической экспертизы, а активисты пытались запускать петиции.

Ближе к моменту подписания постановления о передаче земли наши источники в медиа-сфере сообщали о давлении. Некоторым блогерам с особенно большими просмотрами звонили или вызывали в участок для беседы «о возможных последствиях материалов». В итоге через несколько недель повестка изменилась — в медиа стало появляться больше материалов о том, что Чарваку нужно благоустройство. Критика пропала, а инвестор начал строить еще один проект уже и внутри города — Agalarov Residence.

Ситуация в 2026 году только ухудшается?

Ситуация со свободой слова в Узбекистане оценивают как «очень сложную». Такую оценку, например, который год подряд дают нашей стране «Репортёры без границ» в их Всемирном рейтинге свободы прессы. Мы поднялись на одну позицию по сравнению с прошлым годом и заняли 147-е место из 180 — и это несмотря на то, что еще с 2018 года провозгласили курс на демократизацию и верховенства права.

Такое положение в рейтинге подтверждает проблему. Формально сегодня действительно нет официального «списка запрещенных тем» или цензоров, как раньше. Но на практике каждая из сенситивных тем окружена таким количеством рисков, неопределенностей, размытых уголовных статей и неформальных ограничений, что границы допустимого приходится определять не по закону, а на ощупь.